Художественная литература
Война и мир - Часть 1
- Информация о материале
- Автор: Лев Николаевич Толстой
- Hits: 4185
Страница 3 из 112
| Prussia has always declared that Buonaparte is invincible, and that all Europe is powerless before him.... And I don't believe a word that Hardenburg says, or Haugwitz either. This famous Prussian neutrality is just a trap. I have faith only in God and the lofty destiny of our adored monarch. | Пруссия уж объявила, что Бонапарте непобедим и что вся Европа ничего не может против него… И я не верю ни в одном слове ни Гарденбергу, ни Гаугвицу. Этот пресловутый нейтралитет Пруссии – только западня. Я верю в одного Бога и в высокую судьбу нашего милого императора. |
| He will save Europe!" She suddenly paused, smiling at her own impetuosity. | Он спасет Европу!… – Она вдруг остановилась с улыбкою насмешки над своею горячностью. |
| "I think," said the prince with a smile, "that if you had been sent instead of our dear Wintzingerode you would have captured the King of Prussia's consent by assault. You are so eloquent. Will you give me a cup of tea?" | – Я думаю, – сказал князь улыбаясь, – что ежели бы вас послали вместо нашего милого Винценгероде, вы бы взяли приступом согласие прусского короля. Вы так красноречивы. Вы дадите мне чаю? |
| "In a moment. A propos," she added, becoming calm again, "I am expecting two very interesting men tonight, le Vicomte de Mortemart, who is connected with the Montmorencys through the Rohans, one of the best French families. He is one of the genuine emigres, the good ones. And also the Abbe Morio. Do you know that profound thinker? He has been received by the Emperor. Had you heard?" | – Сейчас. Кстати, – прибавила она, опять успокоиваясь, – нынче у меня два очень интересные человека, виконт Мортемар, он в родстве с Монморанси чрез Роганов, одна из лучших фамилий Франции. Это один из хороших эмигрантов, из настоящих. И потом аббат Морио вы знаете этот глубокий ум? Он был принят государем. Вы знаете? – А! |
| "I shall be delighted to meet them," said the prince. "But tell me," he added with studied carelessness as if it had only just occurred to him, though the question he was about to ask was the chief motive of his visit, "is it true that the Dowager Empress wants Baron Funke to be appointed first secretary at Vienna? The baron by all accounts is a poor creature." | Я очень рад буду, – сказал князь. – Скажите, – прибавил он, как будто только что вспомнив что‑то и особенно‑небрежно, тогда как то, о чем он спрашивал, было главною целью его посещения, – правда, что императрица‑мать желает назначения барона Функе первым секретарем в Вену? Этот барон, кажется, ничтожная личность. |
| Prince Vasili wished to obtain this post for his son, but others were trying through the Dowager Empress Marya Fedorovna to secure it for the baron. Anna Pavlovna almost closed her eyes to indicate that neither she nor anyone else had a right to criticize what the Empress desired or was pleased with. | Князь Василий желал определить сына на это место, которое через императрицу Марию Феодоровну старались доставить барону. Анна Павловна почти закрыла глаза в знак того, что ни она, ни кто другой не могут судить про то, что угодно или нравится императрице. |
| "Baron Funke has been recommended to the Dowager Empress by her sister," was all she said, in a dry and mournful tone. | – Барон Функе рекомендован императрице‑матери ее сестрою, – только сказала она грустным, сухим тоном. |
| As she named the Empress, Anna Pavlovna's face suddenly assumed an expression of profound and sincere devotion and respect mingled with sadness, and this occurred every time she mentioned her illustrious patroness. | В то время, как Анна Павловна назвала императрицу, лицо ее вдруг представило глубокое и искреннее выражение преданности и уважения, соединенное с грустью, что с ней бывало каждый раз, когда она в разговоре упоминала о своей высокой покровительнице. |
| She added that Her Majesty had deigned to show Baron Funke beaucoup d'estime, and again her face clouded over with sadness. | Она сказала, что ее величество изволила оказать барону Функе много уважения, и опять взгляд ее подернулся грустью. |
| The prince was silent and looked indifferent. But, with the womanly and courtierlike quickness and tact habitual to her, Anna Pavlovna wished both to rebuke him (for daring to speak he had done of a man recommended to the Empress) and at the same time to console him, so she said: | Князь равнодушно замолк. Анна Павловна, с свойственною ей придворною и женскою ловкостью и быстротою такта, захотела и щелконуть князя за то, что он дерзнул так отозваться о лице, рекомендованном императрице, и в то же время утешить его. |
