Художественная литература
Жемчужина
- Информация о материале
- Автор: Джон Стэйнбэк
- Hits: 6620
Страница 2 из 55
| Outside the door he squatted down and gathered the blanket ends about his knees. He saw the specks of Gulf clouds flame high in the air. And a goat came near and sniffed at him and stared with its cold yellow eyes. Behind him Juana's fire leaped into flame and threw spears of light through the chinks of the brush-house wall and threw a wavering square of light out the door. A late moth blustered in to find the fire. The Song of the Family came now from behind Kino. And the rhythm of the family song was the grinding stone where Juana worked the corn for the morning cakes. | За дверью он присел на корточки и подобрал одеяло к коленям. Он увидел, как высоко в небе над Заливом яркими пятнами вспыхнули маленькие облачка. К нему подошла коза, она повела носом и уставилась на него холодными желтыми глазами. Тем временем за спиной у Кино Хуана разожгла костер, и яркие блики стрелами протянулись сквозь щели в стене тростниковой хижины, легли зыбким квадратом через порог. Запоздалая ночная бабочка порхнула внутрь, на огонь. Песнь семьи зазвучала позади Кино. И ритм семейной песни бился в жернове, которым Хуана молола кукурузу на утренние лепешки. |
| The dawn came quickly now, a wash, a glow, a lightness, and then an explosion of fire as the sun arose out of the Gulf. Kino looked down to cover his eyes from the glare. He could hear the pat of the corncakes in the house and the rich smell of them on the cooking plate. The ants were busy on the ground, big black ones with shiny bodies, and little dusty quick ants. Kino watched with the detachment of God while a dusty ant frantically tried to escape the sand trap an ant lion had dug for him. A thin, timid dog came close and, at a soft word from Kino, curled up, arranged its tail neatly over its feet, and laid its chin delicately on the pile. It was a black dog with yellow-gold spots where its eyebrows should have been. It was a morning like other mornings and yet perfect among mornings. | Рассвет занимался теперь быстро: белесая мгла, румянец в небе, разлив света и вспышка пламени - сразу, лишь только солнце вынырнуло из Залива. Кино посмотрел вниз, пряча глаза от сияющего блеска. Он услышал позади похлопывание ладоней по лепешкам, сочный запах раскаленной сковороды. На земле копошились муравьи - большие, черные, с глянцевитым тельцем, и маленькие, пыльносерые, шустрые. С величавостью господа бога смотрел Кино, как один пыльно-серый муравей отчаянно выкарабкивался из ловушки, которую вырыл ему в песке муравьиный лев. Поджарая пугливая собака подкралась к Кино и, услышав его ласковый оклик, свернулась калачиком рядом с ним, аккуратно обвила хвостом лапы и грациозным движением положила на них голову. Собака была черная, с золотисто-желтыми подпалинами на том месте, где надлежит расти бровям. Утро выдалось как утро, самое обычное, и все же ни одно другое не могло сравниться с ним. |
| Kino heard the creak of the rope when Juana took Coyotito out of his hanging box and cleaned him and hammocked him in her shawl in a loop that placed him close to her breast. Kino could see these things without looking at them. Juana sang softly an ancient song that had only three notes and yet endless variety of interval. And this was part of the family song too. It was all part. Sometimes it rose to an aching chord that caught the throat, saying this is safety, this is warmth, this is the Whole. | Кино услышал поскрипывание веревки - это Хуана вынула Койотито из подвешенного к потолку ящика. Она умыла его и пристроила в провес шали так, чтобы он был у самой ее груди. Кино видел все это не глядя. Хуана тихо запела древнюю песнь, которая состояла всего из трех нот, с бесконечной сменой интервалов между ними. И эта песнь была частью Песни семьи. Каждая мелочь вливалась в Песнь семьи. И иной раз она взлетала до такой щемящей ноты, что к горлу подступал комок, и ты знал: вот оно - твое спокойствие, вот оно - твое тепло, вот оно - твое Все. |
| Across the brush fence were other brush houses, and the smoke camefrom them too, and the sound of breakfast, but those were other songs, their pigs were other pigs, their wives were not Juana. Kino was young and strong and his black hair hung over his brown forehead. His eyes were warm and fierce and bright and his mustache was thin and coarse. He lowered his blanket from his nose now, for the dark poisonous air was gone and the yellow sunlight fell on the house. Near the brush fence two roosters bowed and feinted at each other with squared wings and neck feathers ruffed out. It would be a clumsy fight. They were not game chickens. Kino watched them for a moment, and then his eyes went up to a flight of wild doves twinkling inland to the hills. The world was awake now, and Kino arose and went into his brush house. | За тростниковой изгородью стояли другие тростниковые хижины, и оттуда тоже тянуло дымком, оттуда тоже доносились утренние звуки, но те песни были другие, и свиньи там были другие, и среди жен там не было Хуаны. Кино был молодой, сильный, и черные волосы спадали ему на бронзовый лоб. Глаза у него были теплые, ясные, взгляд их пронзительный, усы - редкие и жесткие. Он отнял край одеяла от ноздрей, потому что темный, ядовитый воздух теперь растаял и на хижину падал желтый солнечный свет. Два петуха, растопырив крылья, распушив перья на шее, припадали друг перед другом к земле у тростниковой изгороди и пугали друг друга обманными наскоками. Где им, неумелым, драться. Они не бойцовые. Минуту Кино смотрел на них, а потом перевел взгляд вверх - туда, где от Залива к холмам мерцала в небе стайка диких голубей. Мир проснулся, и Кино встал и вошел в тростниковую хижину. |
| As he came through the door Juana stood up from the glowing firepit. She put Coyotito back in his hanging box and then she combed her black hair and braided it in two braids and tied the ends with thin green ribbon. Kino squatted by the fire pit and rolled a hot corncake and dipped it in sauce and ate it. And he drank a little pulque and that was breakfast. That was the only breakfast he had ever known outside of feast days and one incredible fiesta on cookies that had nearly killed him. When Kino had finished, Juana came back to the fire and ate her breakfast. They had spoken once, but there is not need for speech if it is only a habit anyway. Kino sighed with satisfaction - and that was conversation. | Когда он появился на пороге, Хуана поднялась от пылающего в ямке костра. Она снова положила Койотито в ящик, подвешенный к потолку, расчесала свои черные волосы, заплела их в две косы и связала концы узкой зеленой ленточкой. Кино присел на корточки у костра, свернул трубкой горячую лепешку, обмакнул ее в подливку и съел. И еще он выпил немного пульки, и это был весь его завтрак. Других завтраков ему есть не приходилось, если не считать праздников да еще одного памятного дня, когда он съел такое невероятное количество печенья, что чуть не умер. Кино наелся, и тогда Хуана вернулась к костру и тоже позавтракала. Они обменялись между собой двумя тремя словами, но стоит ли тратить слова, особенно если говоришь не по необходимости, а по привычке. Кино удовлетворенно вздохнул, и это было их беседой. |
